Гоц Абрам Рафаилович

“Молчалив был и Гоц. Несмотря на неизменную его улыбку, и в нем чувствовалась большая подавленность. Работа его протекала, главным образом, вне Таврического дворца, в Совете крестьянских депутатов, в эсеровской партии. И ход дел в этих кругах не радовал его”.

V. VOITINSKY 1917. A YEAR OF VICTORIES AND DEFEATS

Edited by Yuri Felshtinsky Computerized Typesetting

by Gessen Book Electronics Newton, MA 02161. Гл. 3.

“Гоц выделялся своей неуемной веселостью и приветливостью, никому не уступал в шалостях и потасовках. Он был даровит на всякие затеи”.

Марк Вишняк. Дань прошлому.

N.-Y. Изд. им. Чехова. 1954. С.33.

“…Среди прыгающих и хохочущих без труда можно было узнать Абрама Гоца. Арестованый год тому назад, с тремя другими, за подготовку покушения на министра внутренних дел П. Н. Дурново, Гоц с товарищами были переведены по окончании следствия из Петропавловской крепости к нам в ДПЗ. С этого дня было точно известно, когда выводили на прогулку группу Гоца: взрывы громкого смеха то и дело врывались в мое окно.

Гоц наладил регулярный обмен письмами. Его письма, как правило, были интересны, порой остроумны, но стилистически старомодны. Он не боялся стереотипных выражений, образов и сравнений. Фразы его были громоздки — на немецкий лад. Теоретически же социология Зиммеля оставалась для него вершиной мудрости, оспаривать которую он сам не решался, а попытки других не одобрял. Гоц имел влечение к науке и данные к тому, чтобы ею заниматься. Но жизнь — и сознание долга — увели его от науки. Не греша склонностью к марксизму, Гоц принадлежал не к тем, кто, по словам Маркса, ищут, как объяснить мир, а к тем, кто считают необходимым “изменить мир”.

Это был переломный период в личной жизни Гоца. По окончании медицинского образования заграницей, проездом в свою Пензу, приехала в Петербург жизнерадостная и очаровательная Сарочка, как все ее называли, Рабинович, с которой Гоц и я были давно знакомы, а я особенно подружился перед своим отъездом из Берлина. Ко мне на свидание она придти не решалась и ограничилась присылкой роз. К Гоцу же Сарочка пришла на свидание по праву дальнего свойства. Эти свидания участились, а затем и узаконились: после осуждения Гоца на каторгу, уже в московской тюрьме, Сарочка и Гоц обвенчались”.

Марк Вишняк. Дань прошлому.

N.-Y. Изд. им. Чехова. 1954. С.143,144.

“Работы по подготовке покушения на Дурново в Петербурге вперед не подвигались…

В один из четвергов… я пошел на условленное место… Был тихий зимний вечер, стоял хороший санный путь. На углу стоял извозчик. Извозчик, как извозчики — таких в Петербурге тысячи. Не лихач, но и не “Ванька”, как зовут плохих. Он сидел в полуоборота на козлах, в зубах была папироса. Неужели это Абрам? Не может этого быть! Я прошел мимо, но заметил, что извозчик вглядывался из-под тяжелой шапки в меня. Я повернулся, как будто вдруг что-то вспомнил и громко его окликнул: — “Извозчик!” — Он встрепенулся. — “Пожалуйте, барин, пожалуйте!” — Он бросил окурок. — “Свободен?” — Теперь я его узнал. Его глаза смеялись. — “На Невский!” — приказал я ему. Мы ехали на Невский. Он долго не оборачивался. Только когда мы переехали через Неву и выехали на Каменноостровский проспект, он начал разговаривать со мной. Потом мы повернули в одну из аллей, идущую на острова и он пустил лошадь шагом. Теперь он сел в пол-оборота ко мне.

“Знаешь, это оказалось не так трудно, как я думал. Надо было, конечно, привыкнуть, научиться ходить за лошадью, за санями. На нашем дворе меня уважают:

“Алеша — парень обстоятельный, на него можно положиться”. Выезжаю я аккуратно по утрам, целый день на работе. Иногда до трех рублей в день зарабатываю”.

…Однажды его неожиданно остановил на улице городовой близ Царскосельского вокзала. Остановил и стал пристально в него вглядываться.

А ведь ты, сукин сын, жид! Идем в участок!

Абрам сорвал с головы шапку и закрестился.

— Что ты, дядюшка, Христос с тобой, какой я жид!

Потом он быстро расстегнул на груди кафтан и показал городовому нательный крест.

— Господи! Какой же я жид?! Никогда таким не был. Я из Рязани. Служил ефрейтором в Самогитском полку, имею знаки отличия за отличную стрельбу. В Петербург вот приехал, думал копейку заработать, а ты лаешься: жид!..

Городовой улыбнулся.

— Ефрейтором, говоришь, был? Я — тоже ефрейтор.

Через минуту они разговаривали уже дружелюбно.

— Ну, поезжай, поезжай, не задерживай движения. Ефрейтор!

С большим юмором Абрам рассказывал, что в него влюбилась кухарка с соседнего двора. Он уклонялся от ее любовных авансов, объясняя свое поведение тем, что он уже “крутит” с кем-то любовь...

Забегая немного вперед, скажу, что эта кухарка сыграла в его жизни роковую роль. Когда Абрама Гоца через четыре месяца арестовали уже совсем по другому делу (он следил в Царском Селе за царскими выездами — тогда готовилось покушение Боевой Организации на царя; на этот раз Гоц был одет богатым барином), ему предъявили обвинение, что он переодетым извозчиком ездил по Петербургу для подготовки покушения. Гоц это с негодованием отрицал. Но вдруг на суде появилась новая свидетельница — эта самая влюбившаяся в него кухарка. Увидав его, кухарка всплеснула руками и крикнула: “Алеша, милый ты мой!”. Дальше отрицать свою роль Абрам Гоц уже не мог. Он получил восемь лет каторги”.

В. Зензинов. Пережитое.

Изд. им. Чехова. Нью-Йорк. 1953.

“Что касается Абрама Гоца, то у него … чувствовалась сосредоточенная энергия убежденности; его духовный напор на товарищей был очень велик, и ткань его аргументации отличалась полнотой и добротностью. Абрам Гоц в нашей среде первый почувствовал себя совершенно своим, и мы считали его более всего “нашим” во всём кружке.

Он не только идейно, но и действенно был связан с партией с самого начала ее зарождения.

Скоро мне пришлось узнать, что Гоц в советских сферах считается “незаменимым специалистом” по части укрощения разных эксцессов в самых революционных местах. Заговорит ли где-нибудь инерция недавних мятежнических страстей и захочется воинской части, чем-то возмущенной и жаждущей проявить себя в действиях, — выйти из казармы, побряцать оружием, а то и пострелять хоть в воздух острастки ради — кого же лучше всего послать, как не Гоца?

Он сумеет и объяснить, что надо, и разобрать законные претензии, и пожучить и пошутить, словом, всех, покуда что, утихомирить, а резонным жалобам и запросам дать должное направление. Приглядываясь к отдельным случаям его вмешательств, прежде всего, отмечу одну важную черту. Гоц обладал абсолютной отвагой, — так, как бывают люди, обладающие абсолютным слухом.

Эта его отвага, эта его совершеннейшая неустрашимость звучала в каждом звуке его голоса, светилась в каждом его взгляде, ощущалась в каждом его жесте. Чувствовалось, что он — олицетворение негнущейся воли. Она гипнотизировала, обезоруживала, давала раз навсегда понять, что от нее не отделаешься никакой выходкой. К тому же, этой воле сопутствовала не менее абсолютная выдержанность. Я всегда считал, что он самою природой предназначен на пост министра внутренних дел для революционного времени. Но Гоц и слышать не хотел вообще ни о каком министерском посте.

В.М. Чернов “Перед бурей. Воспоминания”.

N.-Y. Изд. имени Чехова. 1953. С.314,315.

“Гоц играл очень значительную роль в первые периоды революции. Она объясняется, конечно, не только именем его брата – крупного революционера и основателя эсеровской партии Михаила Гоца. Абрам Гоц имел свои собственные исторические заслуги и яркое партийное прошлое. Но надо сказать, что его историческое имя совершенно не соответствует его теоретическому содержанию. Гоц, несомненно, отличный техник, организатор, может быть, даже администратор. Но это никакой политик. Ни малейших ресурсов вождя, никаких политических идей, исканий, самостоятельной мысли он решительно не обнаруживал. Напротив, все его высnупления, к которым было естественно прислушиваться, отличались большею частью полной бессодержательностью.

Роль Гоца объясняется тем, что ему, технику и организатору с большим партийным именем, пришлось технически руководить огромной, самой большой, разбухшей и расползавшейся во все стороны партией мужиков и обывателей и ему пришлось вести главную работу в ее огромных советских фракциях, имевших решающее значения благодаря своей численности. В этих функциях Гоца было некем заменить эсерам…”.

Н.Н. Суханов. Записки революции. Т.1 (книги 1-2).

М.: Изд. политической литературы. 1991. С.289.

“Мы, члены центрального комитета, оторванные от родной партии в продолжение уже двух или трех лет, которые не имели возможности за наше прошлое отчитаться перед ней, дать отчет перед теми лицами, которые выдвинули нас в качестве своих вождей, мы вам признательны за то, что вы дали нам возможность с высоты этой трибуны дать полный, ясный и открытый ответ о нашем прошлом, о всей нашей прошлой деятельности и о том, как мы считали бы сейчас возможным вести партию, какие пути мы считали бы нужными, чтобы партия следовала во имя спасения революции, во имя реализации наших конечных целей демократии и социализма. И мы признательны вам за то, что вы дали нам возможность этот ответ высказать полностью и если эта наша исповедь, которую мы здесь высказали, волею судеб явится нашим завещанием, то мы считаем, все-таки, что мы свой долг выполняем до конца и выполним его до самого последнего конца, так как подобает его выполнить революционерам. И что бы вы нам сейчас не судили, мы, если вы нас осудите, мы умрем как революционеры мужественно, глядя смерти в глаза. Если нам суждена жизнь, то мы будем жить как социалисты, работая во имя социализма, как мы работали до сих пор и как мы этот социализм пониманием”.

Из последнего слова на процессе с.-р. 1922г.

Цит. по Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь-август 1922).

Подготовка. Проведение. Итоги. Сборник документов/ Сост. С.А.Красильников., К.Н.Морозов, И.В.Чубыкин. -М.: РОССПЭН, 2002. С.778