Ленин Владимир Ильич

"Я увидел крепко сложенного человека, небольшого роста, лысого с редкой темно-рыжей бородкой и такими же усами.

Его лицо казалось совершенно таким же, как у множества других русских, особенно в районе средней и нижней Волги. Пожалуй, немного косят глаза, да и то не оба, а скорее только правый. Глаза были темные, маленькие, очень некрасивые. Но в глазах остро светился ум и лицо было очень подвижно, часто меняя выражение: настороженная внимательность, раздумье, насмешка, колючее презрение, непроницаемый холод, глубочайшая злость. В этом случае глаза Ленина делались похожими на глаза - грубое сравнение - злого кабана.

В первые же минуты визита к Ленину я познакомился с одним, только ему принадлежащим, жестом. Говоря или споря, Ленин, как бы приседал, делал большой шаг назад, одновременно запуская большие пальцы за борт жилетки около подмышек и держа руки сжатыми в кулаки. Прихлопывая правой ногой, он делал затем небольшой, быстрый шаг вперед и, продолжая держать большие пальцы за бортами жилетки, распускал кулаки, так что ладони с четырьмя пальцами изображали растопыренные рыбьи плавники. В публичных выступлениях такая жестикуляция имела место сравнительно редко. При разговорах же, особенно если Ленин вдалбливал своим слушателям какую-нибудь мысль, а в каждый данный момент он всегда бил словом только в одну мысль, эта жестикуляция, этот шаг вперед и шаг назад, игра сжатым и разжатым кулаком - происходила постоянно. Постоянно попадая в поле зрения собеседников, ленин-ская жестикуляция настолько их заражала, что некоторые из них, например, Красиков и Гусев, тоже начинали запускать пальцы за жилетку. Ленин гипнотизировал и этим...

Ленин буквально накидывался на всякого приезжающего из России человека, стремясь с присущей ему страстью сделать его своим сторонником, узнать, что о партийных разногласиях говорят в России. Еле успевал я ответить на один вопрос, появлялся другой, третий и так без счету. Я сказал Ленину, - это ему очень понравилось, - что он меня гоняет как на конских заводах гоняют на корде молодых лошадей".

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С. 36, 37, 38-39.

 

"Ленин не любил сообщать - кто у него бывал, кого он видел и даже с кем он гулял, а узнавая от посещавших его товарищей какую-либо новость или сплетню (до них он был очень охоч) редко указывал другим от кого он их слышал. "От кого я слышал эту новость? Сорока на хвосте мне принесла". Такой ответ я трижды получал от него. В допуске к нему партийных товарищей у Ленина, по-видимому, играл еще и такой мотив: он чурался скуч-ных, очень мрачных и бесстрастных людей. … Нужно думать, что по этой причине имел у него такой успех приехавший в Женеву в конце 1904 г. А. В. Луначарский (будущий народный комиссар просвещения), бывший действительно блестящим и веселым человеком, угощавшим Ленина фонтаном остроумных речей и разных анекдотов".

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С. 42.

 

"Его правилом было "уходить по добру по здорову" - слова самого Ленина! - от всякой могущей ему грозить опасности. Мы знаем, например, из его пребывания в Петербурге в 1906-7 г.г. (он жил тогда под чужим именем), что эти опасности он так преувели-чивал и пугливое самооберегание доводил до таких пре-делов, что возникал вопрос: не есть ли тут только отсутствие личного мужества?"

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С. 48.

 

"Ленину, когда я с ним познакомился, было 34 года. Несмотря на лысину в его облике я не видел ничего, что придавало бы ему старый вид. Крепко сколоченный, очень подвижной, лицо подвижное, глаза молодые (Совершенно иначе видел Ленина А.Н. Потресов. Впервые встретившись с Лениным, когда тому было 25 лет - Потресов о нем писал: "он был молод только по паспорту. Поблекшее лицо, лысина во всю голову, оставлявшая лишь скудную раститель-ность на висках, редкая рыжеватая бородка, немолодой сиплый голос".)".

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С. 72.

 

"Беседуя с Лениным, я понял, откуда у него такая крепко сложенная фигура, бросившаяся в глаза при первой с ним встрече. Он был настоящий спортсмен с большим вкусом ко всей гамме спорта. Оказалось, что он умел хорошо грести, плавать, ездить на велосипеде, кататься на коньках, проделывать разные упражнения на трапеции и на кольцах, стрелять, охотиться и, как я мог убедиться, ловко играть на биллиарде. Он мне поведал, что каждое утро, полуголый, он проделывает не менее 10 минут разные гимнастические упражнения, среди них на первом месте, разведение и вращение рук, приседание, сгибание корпуса с таким расчетом, чтобы, не сгибая ног, коснуться пола пальцами вытянутых рук.

- Эту систему упражнений я сам себе установил уже много лет. Не гимнастирую только, когда, работая ночью, чувствую себя утром усталым. В этом случае, как показал опыт, гимнастика не рассеивает усталость, а ее увеличивает.

Ленин несомненно заботился о своем здоровье и для него упражнения, гимнастика были не просто удовольствием, как у меня, а одним из средств укрепления здоровья. Впрочем, он и сюда подходил с точки нужд революции".

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С.124-125.

 

"… помимо уже перечисленных спортивных способностей, Ленин был еще превосходным, неутомимым ходоком и, в частности, в горах. Я участвовал в трех прогулках с Лениным в ближайшие к Женеве горы. В первой, кроме Ленина и Крупской, приняли участие только что приехавший из России А. А. Богданов с женой и Ольминский. От этой прогулки запали в память два момента: во-первых, страсть, с которой защищал Ленин свою позицию на партийном съезде, убеждая Богданова немедленно, не теряя дня, броситься в атаку на меньшевиков. Другой момент - когда, став на выступ горы, как на кафедру, он вдруг стал декламировать стихотворение Некрасова:

Буря бы грянула что ли,
Чаша с краями полна,
Грянь над пучиною моря,
В поле, в лесу засвищи.
Чашу вселенского горя
Всю расплещи!

Все очень аплодировали Ленину и больше всех Крупская. Аплодировал и я, но почему-то чувствовал себя неловко. Может быть, потому, что пафос Ленина в данном месте и данном обществе показался несколько неуместным и театральным, тем более, что "поза" была чужда Ленину. …

Во время пикников, прогулок, когда нет стола, тарелок, вилок и т. д. - как с пищевым добром управляются люди? Полагаю, со мною согласятся, если ска-жу, что поступают следующим образом: отрезают кусок хлеба, кладут на него кусок колбасы и сделанный таким образом "сандвич" откусывают. Ленин поступал по-другому. Острым перочинным ножиком он отрезал кусочек колбасы, быстро клал его в рот и немедленно отрезав кусочек хлеба подкидывал его вдогонку за колбасой. Такой же прием он применял и с яйцами. Каждый кусочек, порознь, один за другим, Ленин направлял, лучше сказать, подбрасывал в рот какими-то ловкими, очень быстрыми, аккуратными, спорыми движениями. Я с любопытством смотрел на эту "пищевую гимнастику" и вдруг в голову мне влетел образ Платона Каратаева из "Война и Мир". Он всё делал ловко, он и онучки свои свертывал и развертывал - как говорит Толстой - "приятными, успокоительными, круглыми движениями". Ленин обращается с колбасой, как Каратаев с онучками. Кусая сандвич, я эту чепуху и выпалил Ленину. Это не умно? Но каждый из нас, лишь бы то не повторялось слишком часто, имеет право изрекать и делать глупости.

До этого не приходилось слышать Ленина громко хохочущим. У меня оказалась привилегия видеть его изгибающимся от хохота. Он отбросил в сторону перо-чинный ножик, хлеб, колбасу и хохотал до слез. Не-сколько раз он пытался произнести "Каратаев", "ем, как онучки он свертывает" и не кончал фразы, сотрясаясь от смеха. Его смех был так заразителен, что, глядя на него, стала хохотать Крупская, а за нею я. В этот момент "старику Ильичу" и всем нам было не более 12 лет".

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С.127-129.

 

"Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чи-сто религиозного характера (при воинственном атеизме) уверенность, что он доживет до нее - вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность. И, вероятно, здесь нужно искать одно из объяснений его загадочного, непонятного, гипнотиче-ского влияния, о котором писал Потресов".

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С.153.

 

"Непоколебимая вера в себя, которую, много лет позднее, я называл его верою в свою предназначенность, в предначертанность того, что он осуществит какую-то боль-шую историческую миссию, меня сначала шокировала. В последующие недели от этого чувства мало что оста-лось, и это не было удивительным: я попал в Женеву в среду Ленина, в которой никто не сомневался в его праве держать дирижерскую палочку и командовать. Принадлежность к большевизму как бы предполагала своего рода присягу на верность Ленину на покорное следование за ним.

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С.169.

 

"Ленин был бурный, страстный и пристрастный человек. Его разговоры, речи во время прогулок о Бунде, Акимове, Аксельроде, Мартове, борьбе на съезде, где, по его признанию, он "бешено хлопал дверями", - бы-ли злой, ругательской, не стесняющейся в выражениях полемикой. Он буквально исходил желчью, говоря о меньшевиках. Моментами он останавливался посредине тротуара и, запустив пальцы под отворот жилетки (даже когда был в пальто), то откидываясь назад, то подскакивая вперед, громил своих врагов, не обращая никакого внимания, что на его жестикуляцию с неко-торым удивлением смотрят прохожие. С подобным про-явлением страсти ведущееся "говорение" и не один день, а в течение многих дней, несомненно должно было изнашивать, его утомлять, отымать у него часть запа-са энергии, а она после приступа ража была у него в отливе, подсекалась колебанием и сомнениями".

… О двух особых психологических состояниях Ленина, столь бросившихся мне в глаза во время прогулок с ним, когда он писал "Шаги". Это состояние ража, бешенства, неистов-ства, крайнего нервного напряжения и следующее за ним состояние изнеможения, упадка сил, явного увяда-ния и депрессии. Всё, что позднее, после смерти Ленина удалось узнать и собрать о нем, с полной неоспори-мостью показывает, что именно эти перемежающиеся состояния были характерными чертами его психологи-ческой структуры.

В "нормальном" состоянии Ленин тяготел к размеренной, упорядоченной жизни без всяких эксцессов. Он хотел, чтобы она была регулярной, с точно установлен-ными часами пищи, сна, работы, отдыха. Он не курил, не выносил алкоголя, заботился о своем здоровьи, для этого ежедневно занимался гимнастикой. Он - вопло-щение порядка и аккуратности. Каждое утро, пред тем как начать читать газеты, писать, работать, Ленин, с тряпкой в руках, наводил порядок на своем письменном столе, среди своих книг. Плохо держащуюся пуговицу пиджака или брюк укреплял собственноручно, не обра-щаясь к Крупской. Пятно на костюме старался вывести немедленно бензином. Свой велосипед держал в такой чистоте, словно это был хирургический инструмент. В этом "нормальном" состоянии, Ленин представляется наблюдателю трезвейшим, уравновешенным, "благонравным" без каких-либо страстей человеком, которому претит беспорядочная жизнь, особенно жизнь богемы. …

Это равновесие, это "нормальное" состояние бывало только полосами, иногда очень кратковременными. Он всегда уходил из него, бросаясь в целиком его захва-тывающие "увлечения". Они окрашены совершенно осо-бым аффектом. В них всегда элемент неистовства, поте-ри меры, азарта. …

После взлета или целого ряда взлетов ража - начиналось падение энергии, наступала психическая реакция, атония, упадок сил, сбивающая с ног усталость. Ленин переставал есть и спать. Мучили головные боли. Лицо делалось буро-желтым, даже чернело, маленькие острые монгольские глаза потухали. Я видел его в таком состоянии. Он был неузнаваем. Спасаясь от тяжкой депрессии, Ленин убегал отдыхать в какое-нибудь тихое без-людное место, чтобы выбросить из мозга, хотя бы на время, вошедшую в него как заноза мысль; ни о чем не думать, главное, - никого не видеть, ни с кем не разговаривать.

…Стоило бы показать - как с октября 1917 г. то взлетал, то исчезал Ленинский "раж", чтобы, в конце концов, превратить этого бурного человека в паралитика, потерявшего спо-собность речи, с омертвелой рукой и ногой. Но это уже далеко выходит из рамок моих записок. …

Таков был Ленин. Состояние его психики никак не может быть "графически" представлено более или менее плавной линией. Линия, перпендикулярно вздымающаяся вверх, линия, перпендикулярно свергающаяся до самого крайнего предела вниз - вот его психический график. Думается, что люди с таким устройством, с такими прыжками мозговой системы, - должны, как Ленин, умирать от кровоизлияния в мозг..."

H. Валентинов. Встречи с Лениным.

Нью-Йорк: Изд. им. Чехова. 1953. С. 208, 210, 211, 214, 215.

 

“Ленин не был оратором в классическом смысле этого слова. Ему совершенно чужд был, например, пафос Жореса; он также гнушался прибегать к известным “трюкам” Троцкого, который, пожалуй, наиболее заслуживал из русских звания оратора. Его речь была лишена образов, сравнений, всякого анекдотического элемента. Но в словах, простых словах этого человека чувствовалось такое могучее волеизлияние, которое заставляло прислушиваться и иногда содрогаться. В этой своей речи он, мне казалось, был опьянен собственным величием. Он говорил, что никакие коалиции ему не страшны, нападал на германскую социал-демократию и в том числе на Каутского, говорил, что он, Ленин, один знает все то, чего не знают другие, и прочее. Находившийся подле меня д-р Богомолец (меньшевик, эмигрировавший, если не ошибаюсь, в Аргентину и там кончивший свои дни) сказал мне, выразительно показывая на лоб: “А ведь у этого человека тут что-то неладно”. Быть может, в какой-то степени этот физиологический прогноз Богомольца соответствовал истине, о чем говорит неизлечимая болезнь и преждевременная смерть большевистского диктатора”

Е.Л. Ананьин. Из воспоминаний революционера 1905-1923 гг. Меньшевики /

Сост. Ю. Г. Фельштинский. Benson, Vermont, Halide publications, 1990.

 

"Ленина я слышал во время одной из его знаменитых речей с балкона дворца Кшесинской. Помню, мы, гимназисты-буржуи, собрались целой большой ордой: наше боевое задание - сорвать речь Ленина. Мы уже знали и от тех, кого считали нашими политическими руководителями, и еще больше путем собственного наблюдения, что именно от этого страшного человека исходит днем и ночью раздуваемое пламя социальной ненависти. Первое впечатление было не сильным. Речь спокойная, без жестов и крика, внешность совсем не "страшная", можно сказать сугубо мирная. Содержание этой речи я понял не столько по словам коммунистического вождя, сколько по поведению окружающих. Если при слушании Зиновьева и Троцкого мы присутствовали (как бы) при пропаганде гражданской ненависти и войны, то здесь то и другое было уже как бы фактом. То, к чему те призывали, у Ленина было уже очевидностью, фактом, чуть ли не чем-то само собой понятным и почти обыденным. И это сказывалось на толпе. Слушатели Зиновьева ругались, безобразничали и грозили; слушатели Ленина готовы были с деловым и занятым видом сорвать у прихвостней буржуазии и ее детенышей головы. Надо признаться - такого сильного раствора социальной ненависти мы еще не встречали и мы "сдали", не только испугались, но психологически были как-то разбиты. Конечно, митинга Ленина мы не сорвали и сорвать его не могли. Так было в первый раз, что я видел Ленина, второй раз я его увидел уже в октябрьские дни. И эта вторая встреча оставила меньше впечатления: пришедший уже к власти Ленин мне показался менее страшным. Мы были уже не слушателями и объектом нападок. Мы были сами уже субъектами, пусть ничтожно малыми, в уже наступившей борьбе..."

Куторга И. Ораторы и массы. Риторика и стиль политического поведения в 1917 году

Источник: Сайт "Фигуры и лица интернет"

 

"В опровержение господствующей легенды об исключительном якобы мужестве Ленина Троцкий приводит ряд интересных фактов и эпизодов. Оказывается, Ленину вообще всегда была в высшей степени свойственна забота о неприкосновенности (!) руководства". В этом Троцкий усматривает одну из черт, отличавших Ленина от отважного до безрассудства Карла Либкнехта.

Ленин, видимо, постоянно находился под страхом быть убитым."

Вишняк М. Два пути (Февраль и Октябрь).
-Париж, 1931. С.187.

 

"Ленин поддавался … настроению культа матери, и, находясь в ссылке, а затем за границей в качестве эмигранта, он писал матери нежные (столь непохожие на него) письма. И в разговоре со мной в Брюсселе, коснувшись своей семьи, он, ко всему и вся относившийся под углом "наплевать", сразу изменился, заговорив о матери. Его такое некрасивое и вульгарное лицо стало каким-то одухотворенным, взгляд его неприятных глаз вдруг стал мягким и теплым, каким-то ушедшим глубоко в себя, и он полушепотом сказал мне: "Мама... знаете, это просто святая...".

Г.А. Соломон (Исецкий).
Ленин и его семья (Ульяновы).
ldn-knigi.narod.ru

 

"Я сидел в ожидании Ленина и Менжинского за столиком... Они пришли. Я увидел сперва болезненно согнутого Менжинского, а за ним увидел Ленина. Мне бросилось в глаза одно обстоятельство, и я даже вскочил... Как я выше говорил, Менжинский был очень болен.

Его отпустили из Парижа всего распухшего от болезни почек, почти без денег... Мне удалось кое-как и кое-что устроить для него: найти своего врача и пр., и спустя некоторое время он стал поправляться, но все еще имел ужасный вид с набалдашниками под глазами, распухшими ногами... И вот при виде их обоих: пышущего здоровьем, самодовольного Ленина и всего расслабленного Менжинского - меня поразило то, что последний, весь дрожащий еще от своей болезни и обливающийся потом, нес (как оказалось) от самого трамвая громадный, тяжелый чемодан Ленина, который шел налегке за ним, неся на руке только зонтик...

Я вскочил и вместо привета прибывшему бросился скорее к Менжинскому, выхватил у него из рук вываливающийся из них чемодан и, зная, как ему вредно таскать тяжести, накинулся на Ленина с упреками. Менжинский улыбался своею милой, мягкой улыбкой. Он растерянно стоял передо мной, осыпаемый моими дружескими укоризнами. Я поторопился усадить его, и первыми словами, обращенными мною к Ленину, были негодующие упреки:

- Как вы могли, Владимир Ильич, позволить ему тащить чемоданище? Ведь посмотрите, человек еле-еле дышит!..

- А что с ним? - весело-равнодушно спросил Ленин - Разве он болен? А я и не знал... ну, ничего, поправится...

-Меня резанул этот равнодушный тон...

… В моей памяти невольно зарегистрировалась эта черта характера Ленина: он никогда не обращал внимания на страдания других, он их просто не замечал и оставался к ним совершенно равнодушным..."

Г.А. Соломон (Исецкий).
Ленин и его семья (Ульяновы).
ldn-knigi.narod.ru

 

"Отмечу одно обстоятельство, которое, наверное, удивит читателя, не знавшего и не слыхавшего Ленина как оратора на публичных собраниях. Он был очень плохой оратор, без искры таланта: говорил он, хотя всегда плавно и связно и не ища слов, но был тускл, страдал полным отсутствием подъема и не захватывал слушателя. И если тем не менее, как это было в России и до большевистского переворота и после него, толпы людей слушали его внимательно и подпадали под влияние его речей, то это объяснялось только тем, что он говорил всегда умно, а главное - тем, что он говорил всегда на темы, сами по себе захватывающие его аудиторию. Так, например, выступая еще в период Временного правительства и говоря толпе с балкона Кшесинской, он касался жгучих самих по себе для того момента тем: о немедленном мире, о переходе всей земли в руки крестьян, заводов и фабрик, в руки рабочих, необходимости немедленного созыва Учредительного собрания и пр. Естественно, что толпы, состоявшие из крестьян, рабочих, солдат, бежавших с фронтов, и матросов, впитывали в себя его слова с восторгом. Конечно, он был большим демагогом, и его речи на указанные темы и в духе, столь угодном толпе или толпам, вызывали целые бури и ликование, и толпа окружала его непобедимым ореолом."

Г.А. Соломон (Исецкий). Ленин и его семья (Ульяновы).
ldn-knigi.narod.ru

 

"Нечего и говорить, что Ленин был очень интересным собеседником в небольших собраниях, когда он не стоял на кафедре и не распускал себя, поддаваясь свойственной ему манере резать, прибегая даже к недостойным приемам оскорблений своего противника: перед вами был умный, с большой эрудицией, широко образованный человек, отличающийся изрядной находчивостью. Правда, при более близком знакомстве с ним вы легко подмечали и его слабые, и, скажу прямо, просто отвратительные стороны.

Прежде всего отталкивала его грубость, смешанная с непроходимым самодовольством, презрением к собеседнику и каким-то нарочитым (не нахожу другого слова) "наплевизмом" на собеседника, особенно инакомыслящего и не соглашавшегося с ним, и притом на противника слабого, ненаходчивого, небойкого...

Он не стеснялся в споре быть не только дерзким и грубым, но и позволять себе резкие личные выпады по адресу противника, доходя часто даже до форменной ругани. Поэтому, сколько я помню, у Ленина не было близких, закадычных, интимных друзей. У него были товарищи, были поклонники - их была масса, - боготворившие его чуть не по-институтски и все ему прощавшие."

Г.А. Соломон (Исецкий).
Ленин и его семья (Ульяновы).
ldn-knigi.narod.ru

 

"Ленин был особенно груб и беспощаден со слабыми противниками: его "наплевизм" в самую душу человека был в отношении таких оппонентов особенно нагл и отвратителен. Он мелко наслаждался беспомощностью своего противника и злорадно и демонстративно торжествовал над ним свою победу, если можно так выразиться, "пережевывая" его и "перебрасывая его со щеки на щеку". В нем не было ни внимательного отношения к мнению противника, ни обязательного джентльменства. Кстати, этим же качеством отличается и знаменитый Троцкий... Но сколько-нибудь сильных, не поддающихся ему противников Ленин просто не выносил, был в отношении их злопамятен и крайне мстителен, особенно если такой противник раз "посадил его в калошу"... Он этого никогда не забывал и был мелочно мстителен..."

Г.А. Соломон (Исецкий).
Ленин и его семья (Ульяновы).
ldn-knigi.narod.ru

 

"Среди … разговора, держась все время настороже, чтобы не сказать чего-нибудь, что могло бы меня связать каким-нибудь необдуманным обещанием, я обратил его внимание на то, что, насколько я успел заметить и понять, вся деятельность большевиков у власти пока что сводится к чисто негативной.

- Ведь пока что - не знаю, что будет дальше, - вы только уничтожаете... Все эти ваши реквизиции, конфискации есть не что иное, как уничтожение...

- Верно, совершенно верно, вы правы, - с заблестевшими как-то злорадно вдруг глазами живо подхватил Ленин. - Верно. Мы уничтожаем, но помните ли вы, что говорит Писарев … "Ломай, бей все, бей и разрушай! Что сломается, то все хлам, не имеющий права на жизнь, что уцелеет, то благо..." Вот и мы, верные писаревским - а они истинно революционны - заветам, ломаем и бьем все, - с каким-то чисто садическим выражением и в голосе и во взгляде своих маленьких, таких неприятных глаз, как-то истово не говорил, а вещал он, - бьем и ломаем, ха-ха-ха, и вот результат, - все разлетается вдребезги, ничто не остается, то есть все оказывается хламом, державшимся только по инерции!.. Ха-ха-ха, и мы будем ломать и бить!..

- Мне стало жутко от этой сцены, совершенно истерической. Я молчал, подавленный его нагло и злорадно сверкающими узенькими глазками... Я не сомневался, что присутствую при истерическом припадке.

- Мы все уничтожим и на уничтоженном воздвигнем наш храм! - выкрикивал он. - И это будет храм всеобщего счастья!.. Но буржуазию мы всю уничтожим, мы сотрем ее в порошок, ха-ха-ха, в порошок!..

…Глаза его озарились злобным, фантастически-злобным огоньком. В словах его, взгляде я почувствовал и прочел явную неприкрытую угрозу полупомешанного человека... Какое-то безумие тлело в нем..."

Г.А. Соломон (Исецкий).
Ленин и его семья (Ульяновы).
ldn-knigi.narod.ru

 

«Ленин – крупная фигура, вошедшая в историю. Об этом спора быть не может. Это вопрос только для тех, кого ненависть лишает даже рассудка. Но дело не в том, что Ленин – историческая личность, а в том, какая историческая личность. В историю вошли и инквизиторы, сжигавшие на костре, и те, кого они сжигали. Вошел Христос, но вошел и Иуда, Катилина и Цицерон, палачи и жертвы, тираны и освободители, гении и злодеи. В пестрой галерее исторических личностей, в многолюдном музее знаменитостей какой угол займет Владимир Ильич Ульянов – Ленин? И по какому признаку будет отведено ему место в памяти человечества?

Либо по размаху, силе, глубине самой его личности. Либо по мощи, удаче, прочности и красоте его дел.

Каковы же эти дела и вызвавший их творец? Что принес человечеству Ленин?

История знала личности, открывавшие новый круг идей и учений, знаменовавших собою целую эпоху в истории мысли. Еще Добролюбов прекрасно определял эти умы как умы изобретателей, зачинателей, духовных вождей. Ими были религиозные мыслители – от Христа до Толстого, ученые и философы – от Аристотеля до Галилея или Ньютона, основатели социальных учений – от Августина до Маркса. А за ними следуют толкователи, ученики, комментаторы, приспособители.

Ленин-теоретик, Ленин-мыслитель, конечно, ни в коем случае, не принадлежит к числу творцов первого рода. Он не создал ни своей философской, ни своей социально-экономической теории. Он всегда исходил от учителя, понимая Маркса, как имя Аллаха, и только приспособляя, подчас искажая и коверкая, некоторые из положений марксистской доктрины. Он светит отраженным светом, этот узкий, прямолинейный и упрямо-логический ум. Именно формальные качества ума сильны были у Ленина: хорошая диалектика, блестящие аналитические способности, умение упрощать и расчленять сложные проблемы, упорство в повторении и развертывании основных тезисов, стремление дойти до внешнелогического конца, до последнего вывода. Если вывод этот фактически был нелеп и противоречил действительности – тем хуже для действительности и для фактов.»

Марк Слоним. Великий неудачник.
«Революционная Россия», № 33, 34,
январь – февраль 1924 г.

 

«Мысль Ленина – догматическая. Он любил формулировки и всегда искал той ясности, которая, с одной стороны, делала его положения общедоступными и понятными массе, с другой, – сообщала им иной раз убийственный примитивизм. К этому надо еще прибавить ту циническую складку ума, которая в соединении с холодностью и фанатическим упорством придавала Ленину неприятные черты грубости мысли, издевки в полемике и полного аморализма в действии. И еще одно: не было в мыслях Ленина того богатства, которое обычно для натур разносторонних, одаренных, той проникновенности, какая свидетельствует о способности философского обобщения.

Ум – в шорах, и от этой односторонности – сила устремления, как и во всей личности Ленина. Но устремление этого сильного ума – не на теорию, которой он питался, не на отвлеченности, на которых он якобы все строил, а на практическую проблему – осуществление революции через захват власти.»

Марк Слоним. Великий неудачник.
«Революционная Россия», № 33, 34,
январь – февраль 1924 г.

 

«Что оставил Ленин как теоретик? Ничего или почти ничего. Да, у него были хорошие работы по экономике, еще в те времена, когда он издавал их не под тем именем, которое впоследствии стало известно всему миру. Но именно то, что прославило Ленина – идея диктатуры пролетариата как диктатуры организованного меньшинства; осуществление экономической революции через захват власти; военный коммунизм и апология насилия как орудия революции, – вся эта смесь марксизма с бланкизмом теоретически слабая и наиболее уязвимая сторона ленинизма.

Не теоретик, а тактик, Ленин был искусным политическим вождем, и в этом коренилась основа и причина его успеха. Но и здесь не следует впадать в обычную ошибку: Ленин не герой, вроде Наполеона или Цезаря Борджиа, железной рукой ведущий за собой массы, иной раз помимо их воли и против их желания. Ленинские лозунги в 1917 году были приспособлены к стремлениям массы, носили явно демагогический характер, и в первое время большевизма не столько Ленин управлял массами, сколько сам испытывал их бурное давление.»

Марк Слоним. Великий неудачник.
«Революционная Россия», № 33, 34,
январь – февраль 1924 г.

 

«Огромная воля, выдержка и неотступное преследование поставленной цели – вот те качества политического вождя, которые вознесли Ленина на вершину власти. Власть и была этой целью, фанатически убежденный в правильности этой цели, он шел к ней всеми путями, оправдывал все средства: террор и компромисс, безумную ломку и отказ от собственных идей, военный коммунизм и НЭП. Его единственной незыблемой доктриной была вера в то, что, обладая аппаратом власти и принуждения, можно сделать все, даже Россию превратить в коммуну и во всем мире зажечь мировую революцию. Проделывая свой опыт социального разрушения во имя коммунистического созидания и думая осчастливить человечество, укоротив его всего лишь на голову, Ленин следовал своему бездушному и безжалостному фанатизму.»

Марк Слоним. Великий неудачник.
«Революционная Россия», № 33, 34,
январь – февраль 1924 г.

 

«Быть может, в личной жизни он был добродушным человеком, хотя добродушие это, вероятно, проистекало не от доброты и чувствительности, а от равнодушия или презрения и сознания своего превосходства над окружающими. Но это неважно и неинтересно; Я читал где-то недавно, что какой-то палач покончил с собой, не вынеся смерти жены. Быть может, Ленину неприятно было бы убить курицу, но человечьей крови он пролил реки, и пролил спокойно, не дрогнув, с тем своим характерным, грубоватым смешком, в котором хитрость, презрение и цинизм сливались в крепкую стойкую уверенность в самом себе.»

Марк Слоним. Великий неудачник.
«Революционная Россия», № 33, 34,
январь – февраль 1924 г.

 

«Ловкий стратег, изворотливый политик, авторитарный и властный, он, однако, мог занести в актив только одну победу: самый факт того, что шесть лет, здоровый или полумертвый, он все же сидел в Кремле – самодержец всея Руси, ухмылявшийся в бороду при вопросе, как он держится, и глубоко презиравший своих противников за то, что они не сумели сбросить его.»

Марк Слоним. Великий неудачник.
«Революционная Россия», № 33, 34,
январь – февраль 1924 г.

 

«25 октября старого стиля 1917 года в управление всем Российским государством вступил Владимир Ленин и вот уже два года в полной мере самодержавно правит Россией. Он заключил позорный мир с Германией, он впустил германские полки разорять русскую землю, он порвал всякие дружеские отношения с нашими старыми союзниками англичанами и французами, он вместе с немцами устроил самостоятельную Украину, и он же источил русскую землю кровью, уничтожил десятки тысяч людей в тюремных застенках и под орудиями пытки палачей, он призвал наемных китайцев и латышей, чтобы пытать и уничтожать русских людей, он задушил русскую свободу и вернул Россию к самым темным временам бесправия, полицейского режима, пыток и казней. В страшные времена Иоанна Грозного русскому народу легче жилось и дышалось, нежели в Советской России в неистовые времена Владимира Ленина.»

Александр Куприн. Хроника событий
глазами белого офицера, писателя, журналиста.
М.: Собрание. 2006. С.113.

 

«Та страшная ночь, которую он провел в тюрьме накануне казни своего брата, мольбы и унижение его матери произвели на его мозг такое впечатление, что он сошел с ума. И помешательство его было самое страшное потому, что не проявлялось ни в диких выходках, ни в страшной непонятной речи, - наружно Владимир Ульянов-Ленин был совершенно здоровым человеком, речь его была гладкая, ясная, но поражала страшными необыкновенными, выводами, поражала своим презрением к людям, доходившим до ненависти. Была в его речах, наконец, страшная, таинственная, почти непонятная жажда смерти, убийства, разрушения. Все, что мешало осуществлению его идеи, должно быть устранено, уничтожено.»

Александр Куприн. Хроника событий
глазами белого офицера, писателя, журналиста.
М.: Собрание. 2006. С.114.

 

«Из-за стола подымается Ленин и делает навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то «облическое», что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и сухощав. На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный галстух. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите.»

Александр Куприн. Хроника событий
глазами белого офицера, писателя, журналиста.
М.: Собрание. 2006. С.259.

 

«Ни отталкивающего, ни величественного, ни глубокомысленного нет в наружности Ленина. Есть скуластость и разрез глаз вверх, но эти черточки не слишком монгольские; таких лиц очень много среди «русских американцев», расторопных выходцев из Любимовского уезда Ярославской губернии. Купол черепа обширен и высок, но далеко не так преувеличенно, как это выходит в фотографических ракурсах. …

Ленин совсем лыс. Но остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж. Об этом же говорят пурпурные родинки на его щеках, твердых, совсем молодых и таких румяных, как будто бы они только что вымыты холодной водой и крепко-накрепко вытерты. Какое великолепное здоровье!

Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражениях мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся. Другие такие глаза я увидел лишь один раз, гораздо позднее.

От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости. Но не эта особенность меня поразила в них, а цвет их райков. Подыскивая сравнение к этому густо и ярко-оранжевому цвету, я раньше останавливался на зрелой ягоде шиповника. Но это сравнение не удовлетворяет меня. Лишь прошлым летом в парижском Зоологическом саду, увидев золото-красные глаза обезьяны-лемура, я сказал себе удовлетворенно: «Вот, наконец-то я нашел цвет ленинских глаз!» Разница оказывалась только в том, что у лемура зрачки большие, беспокойные, а у Ленина они – точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры.

Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок – давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах. «Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком». Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности.».

Александр Куприн. Хроника событий
глазами белого офицера, писателя, журналиста.
М.: Собрание. 2006. С.260.

«Безупречный авторитет Ленина в партии большевиков - одна из многочисленных не соответствующих истине легенд советской историографии. Игнорирующий директивы Ленина ЦК партии, Петроградский совет, во главе которого стоит межрайонец и очевидный конкурент на место Ленина в революции Троцкий; собирающийся в октябре 1917 года Второй Всероссийский съезд Советов: ни один из этих институтов не смотрел на Ленина как на своего вождя и руководителя, ни один из этих составных элементов октябрьского вооруженного восстания в Петрограде не собирался подчиняться его воле.

Но Ленин и его конкуренты были в неравных позициях. Последним предстояло решать, что правильнее предпринять в интересах русской и международной революции. Ленину же требовалось определить, какие должны быть сделаны шаги для того, чтобы встать во главе первого советского правительства. Неудивительно, что в то время, как противники Ленина спорили и сомневались, Ленин, впервые появившийся легально и публично на съезде Советов только 26 октября, после осуществленного Петросоветом Троцкого в ночь на 25 октября переворота, провозгласил создание правительства - Совета народных комиссаров - под своим руководством.

А.Ф. Керенский «Моя жизнь в подполье»
http://www.russiantext.com/russian_library/1/kerensky/kerensky.htm

«Впрочем, декларация Ленина о создании Совнаркома никого не воодушевила. Она вносила раскол в и без того слабое и неоднородное социалистическое движение, провозглашала свержение Временного и создание советского правительства не волею съезда Советов, избранного хоть и узким кругом избирателей, но все-таки - избранного, а волею партии большевиков. И даже не всей партии, так как вопрос этот в партии не обсуждался и мнение партии по этому поводу известно не было, и даже не всего большевистского ЦК, и даже не всей большевистской фракции съезда Советов, а только волею поддержавшей в этом вопросе Ленина небольшой группы партийных функционеров.

В самые первые часы и дни власти большевистского правительства Ленин отработал тактику, с успехом применяемую им все последующие годы. Угрозами и шантажом, вплоть до заявления об уходе в отставку, он добивался поддержки своей резолюции с перевесом пусть в один голос, проводя повторные голосования до тех пор, пока изможденный противник не уступал ему, наконец, большинства. Затем проводил резолюцию о том, что ЦК (или фракция) в полном составе непременно поддерживают это большинство (а на самом деле Ленина и незначительное меньшинство) во всей партийной политике. Потом навязывал партийную политику меньшинства от имени большевистской партии ВЦИКу Советов, или очередному съезду, раскалывая или разгоняя съезды, где у левого сектора не было большинства. Идее "однородного социалистического правительства", формируемого относительно широким кругом советских избирателей, идее "хозяина земли русской" - всенародного Учредительного собрания – которое избиралось еще более широким кругом населения (хотя и здесь нельзя было говорить о всеобщем, равном и тайном голосовании, тем более, что перед самым созывом Собрания была разгромлена партия кадетов), Ленин противопоставил диктатуру даже не партии, и не Центрального комитета, а свою собственную, неоднократно давая понять и врагам, и друзьям, что живым он этой власти никогда никому не отдаст.

А.Ф. Керенский «Моя жизнь в подполье»
http://www.russiantext.com/russian_library/1/kerensky/kerensky.htm

"В половине августа в зале № 6 лозаннского народного дома, скромном зале, был назначен реферат Ленина — о причинах войны. ... Предо мной Ленин, тот Ленин, о котором его почитатели отзывались с такой похвалой, восторгом и особым почитанием... Внешним видом я не был удовлетворен. Не было ни интеллигентности в лице, ни того энтузиазма в речи, который невольно заражает и внушает особое доверие к словам пророка. Он начал доклад с оценки империалистических устремлений всех воюющих держав, причем всех решительно подводил под общий шаблон: и развитую экономически Германию, страдавшую от фабричного перепроизводства и отсутствия рынков, уже захваченных другими, ранее ее пришедшими на арену истории и успевшими разделить новый мир, и Россию, экономически отсталую как в области производства, добывания сырья, так и в сфере переработки его. Все они, по мнению лидера большевиков, вошли в империалистическую фазу капиталистического периода и, как таковые, все одинаково ответственны за настоящую войну, и все имеют одинаковые устремления. Это он объяснил в течение первых пятнадцати минут своей лекции, а затем в различных вариантах повторял ту же мысль. Мне стало скучно, но я не ушел после перерыва, а остался дослушать до конца. Закончил он указанием на то, что мир уже созрел для социальной революции, и стоит только русским социалистам начать борьбу со своими капиталистами и повернуть против них свои штыки, как социалисты всех стран сделают немедленно то же самое. Таково было его убеждение, мне казалось, искреннее. Он не позировал, он говорил то, что думал. Меня поразило слишком упрощенное миросозерцание этого лидера политической партии, которой придавали большое значение. И я объяснил это тем, что предо мной был человек ограниченный, не понявший и не желающий понять всей сложности современной жизни, всех нюансов и оттенков ее, а отделивший для себя только один уголок ее, — область элементарных экономических отношений, — и подменивший им всю жизнь во всей ее совокупности. Приняв часть вместо целого, он упростил, конечно, свое отношение к жизни, и, благодаря этому, выводы его теории производили впечатления чего-то стройного, ясного и понятного, что обеспечивало его формулам быть понятными и воспринятыми самыми широкими массами и массами наиболее некультурными. В этом, мне кажется, залог успеха его там, где не привыкли принимать жизнь во всей ее сложности и упрощенные формулы дают как бы ключ к разрешению всех жизненных проблем. Таков был Ленин, как он представился мне при первой встрече с ним. Еще сильнее мое мнение укрепилось, когда уже примерно года через полтора я в том же зале № 6 слышал его доклад об отношении к войне социалистов разных стран. Это было время страстной полемики между так называемыми социал-патриотами и так называемыми социал-интернационалистами. Я следил за этой борьбой в процессе ее развития, и на собраниях и митингах, и по заграничной печати, и для меня не была новой точка зрения Ленина. Но реферат, который он прочитал на эту тему, был до нельзя неубедителен и недоказателен. Цитатами из газет разных стран он стремился доказать, что патриотическое настроение среди социалистов всех стран падает и растет зато настроение интернационалистическое. Доказать этого ему не удалось, но суть то дела не в том. Как симплификатор, он совершенно не мог понять того, что могли быть социалисты, стоящие на интернационалистической точке зрения, нo, вместе с тем, не могущие же считаться с фактом войны и запутанности вопроса об отношении к ней с точки зрения обороны страны, находящейся в опасности. Он как то совершенно не касался вопроса о том, что на собраниях интернационала вопрос об обороне родной страны затрагивался не раз и ни разу не был разрешен в отрицательном смысле. Наоборот, в программах всех социалистических партий стоял пункт об организации милиции для обороны страны. Ограниченный кругозор, отсутствие гибкости и прямолинейность, доходящая до крайности, и вместе с тем отсутствие порыва, способного вас увлечь, — таковы черты Ленина, как он представляется мне по его докладам и литературным выступлениям".

К.М. Оберучев. "В дни революции: воспоминания

участника великой русской революции 1917-го года.

Сайт "Военная литература".
http://militera.lib.ru/memo/russian/oberuchev_km/index.html

 

"Я пытался установить для себя, каков моральный облик Ленина, не того "исторического", "великого" Ленина, каким изображает его всякая марксистская пропаганда, а того, каким он был на самом деле. По самым подлинным и аутентичным материалам я должен был констатировать, что моральный уровень его был очень невысок. До революции лидер небольшой крайне революционной секты, в постоянных интригах, грызне и ругани с другими такими же сектами, в не очень красивой беспрерывной борьбе за кассу, подачки братских социалистических партий и буржуазных благодетелей, овладение маленьким журнальчиком, изгнание и заушение соперников, не брезговавший никакими средствами, он вызывал отвращение Троцкого, кстати, морально более чистого и порядочного. К сожалению, нравы, которые ввел Ленин, определили и нравы партийной верхушки и после революции. Я их нашел и у Зиновьева, и у Сталина.

Но величие Ленина? Тут я был осторожен. Известно, что когда один человек убьет и ограбит свою жертву, он - преступник. Но когда одному человеку удастся ограбить всю страну и убить десять миллионов человек, он - великая и легендарная историческая фигура. [...]

Я пришел скорее к тому мнению, что Ленин был хороший организатор. То, что ему удалось взять власть в большой стране, при ближайшем рассмотрении говорит много о слабости его противников (чемпионов революционной разрухи), об их неумелости и отсутствии политического опыта, об общей анархии, в которой небольшая группа прилично организованных ленинских профессиональных революционеров оказалась более умелой и чуть ли не единственной чего-то стоящей организацией. Особого ленинского гения я как-то во всем этом найти не смог".

Б. Бажанов. Воспоминания бывшего секретаря Сталина.

СП "СОФИНТА". 1990. С. 115-116.
http://lib.ru/MEMUARY/BAZHANOW/stalin.txt