главная / о сайте / юбилеи / рецензии и полемика / дискуссии / публикуется впервые / интервью / форум

А.Ю. Морозова

Голодовки политзаключенных в 1920-30-е годы: место в тюремном сопротивлении и опыт классификации

Голодовка – сознательный отказ от приема пищи с выставлением каких-либо требований, удовлетворение которых является условием прекращения голодовки - один из способов борьбы в условиях тюремного заключения и в то же время - последнее средство, которое невозможно отнять у узника. Ведь насильственное искусственное кормление, само по себе являясь дополнительным насилием, при том уровне развития медицины, который был в 20-30-е годы, в случае истощения человека и обострения его хронических болезней не могло его спасти, а лишь продлевало мучения голодающего.

Автор не ставил перед собой цели перечислить и тем более рассмотреть в данной статье все голодовки социалистов и анархистов в советских тюрьмах, политизоляторах и лагерях в 20-30-е годы. Свою задачу автор видит в постановке проблемы как таковой и некоторой систематизации имеющихся знаний, позволяющей наметить пути дальнейших исследований.

В ряду различных форм тюремного сопротивления политзаключенных: письменные и устные протесты, отказы выполнять требования тюремной администрации, обструкции, самоубийства и т.д. – голодовки стали одной из наиболее массовых и в то же время одним из наиболее радикальных. Необходимо принять во внимание, что если для современного человека отказ от пищи представляет собой определенное лишение, то для заключенного 20-х годов, и без того сидящего на полуголодном тюремном или лагерном пайке, зачастую имеющего в прошлом не один год тюрьмы и каторги царского времени, отсутствие пищи представляет собой реальную угрозу для жизни уже с первых дней голодовки. Организм голодающего несет невосполнимые в тюремных условиях потери, обостряются хронические заболевания, развиваются цинга, туберкулез, желудочно-кишечные заболевания… Врач говорил Е.Л.Олицкой, что каждый день голодовки отнимает у нее год жизни1.

По количеству участников голодовки делятся на одиночные и групповые. Точка зрения, что чем большее количество заключенных примет участие в голодовке, тем большее влияние она сможет оказать на тюремщиков и тем больше у нее шансов на успех – не всегда оказывается справедливой. Старые тюремные сидельцы, имевшие опыт заключения еще при царской власти (а таких среди политзаключенных 20-х годов было немало) всегда долго взвешивали все «за» и «против» перед тем, как объявить о групповой голодовке. Помимо уверенности в том, что все ее участники готовы идти до конца, необходимо было предусмотреть все возможные варианты давления тюремной администрации и твердо договориться, при каких условиях каждый из голодающих может начать прием пищи. Дело в том, что с момент начала голодовки ее участники, как правило, оказывались в полной изоляции друг от друга и решение о том, в каком случае коллектив в целом примет решение о прекращении голодовки необходимо было обговорить заранее.

Так, например, члены Бюро Социал-демократического союза рабочей молодежи, арестованные в ночь с 22 на 23 февраля 1922 г., еще при аресте договорились, что если не будут освобождены до 5 марта, объявят голодовку. Это стало ясно чекистам, когда один за другим от них стали поступать заявления о начале голодовки в случае неудовлетворения их требований. Несмотря на то, что заявления были индивидуальными, требования в основе своей были идентичными. Они были сведены вместе в докладной записке пом. Нач. ОГПУ А.А.Андреевой: «Категорически протестуют против содержания во внутренней тюрьме и требуют или немедленного перевода в Бутырскую тюрьму или немедленного улучшения условий содержания: 1. Предоставления ежедневно 1 часа прогулок. 2. Ежедневного получения газет. 3. Предоставления возможности получения книг с воли. 4. Получения регулярных свидания с родными. 5. Соединения с товарищами вместе арестованными»2. Общей была и мотивация: «…содержание нас в условиях сурового режима Внутр. Тюрьмы … может быть объяснимо лишь как проявление мести по отношению к политическим противникам»3.

Реакция Андреевой была вполне предсказуемой – в удовлетворении требований отказать, но интересно ее обоснование, представленное руководству: «немедленное удовлетворение этих требований может довести до абсурда, а именно меньшевики будут объявлять голодовку при самом аресте, прикрываясь принадлежностью к «легальной партии», из которой вытекает их партийная «безусловно легальная» деятельность. …этой эпидемии голодовок волей-неволей когда-нибудь придется положить конец, тем более такой, как эта: заранее организованная, групповая, рассчитанная на новую дискредитацию Советской власти за границей и проводимая как одно из средств «легальной» борьбы против коммунистической партии и безусловно Советской власти»4.

7 марта голодовка по общему решению была прекращена в обмен на предоставление чекистами официальных гарантий завершения следствия к 21 марту и удовлетворения выставленных требований.

Еще один пример блестяще организованной и героически выдержанной групповой голодовки, причем голодовки развезенной, представляет голодовка осужденных 1-й группы по процессу ПСР 1922 г., объявленная ими после ареста в ссылке (спустя полтора месяца после выхода из тюрьмы) А.Р.Гоца и Е.М.Тимофеева, объявивших голодовку5. К ним присоединились В.В.Агапов, Д.Ф.Раков, М.Я.Гендельман, Л.Я.Герштейн, М.А.Лихач, Н.Н.Иванов, Е.А.Иванова и Ф.Ф.Федорович, подавшие совместное заявление с требованием освобождения Гоца и Тимофеева, «аннулирования объявленных им приговоров и восстановления положения, установленного в присланном нам после весенней голодовки объявлении ОГПУ». Для срыва голодовки и разобщения голодающих авторы заявления были развезены по провинциальным тюрьмам, где они подтвердили продолжение голодовки, добавив новое требование – возвращение их всех в Бутырки. Не знавший о голодовке своих товарищей Тимофеев прервал голодовку, удовлетворившись обещанием пересмотра его дела, и чекисты использовали этот факт как козырь в переговорах с голодающими. Но голодовка продолжалась несмотря на применение искусственного питания и критическое состояние здоровья ее участников.

В конце концов после 20 дней голодовки, когда счет жизни голодающих пошел на часы, а письмо Тимофеева не оказало ожидаемого чекистами эффекта, власти были вынуждены пойти на уступки и удовлетворить требования голодающих. Парадокс был в том, что «неожиданно выяснилось, что развозом голодающих и сломом механизма коллективного принятия решений и руководства голодовкой (ради чего все это и затевалось), чекисты вместо одного общего центра получили ситуацию, при которой каждый из голодающих рассматривал свою голодовку как часть общей, и прекращение ее считал предательством товарищей»6.

Необходимость просчитывать силы и цену, которую возможно придется заплатить даже за успешную голодовку, ложилась на старост и партийных руководителей. Староста социал-демократов в Саввватиевском скиту Б.О.Богданов удержал своих сопартийцев от участия в знаменитой голодовке 1924 г. с требованием ликвидации Соловков и перевода политзаключенных на материк. Меньшевики вообще, как правило, очень взвешенно принимали решение об участии в голодовке, предельно конкретно формулируя ее требования. В декабре 1921 г., когда под угрозой высылки ряда меньшевиков, в том числе видных деятелей партии, в отдаленные районы Туркестана, на фоне невыносимых условий содержания в Орловской и Владимирской тюрьмах, стала реальной массовая голодовка с непредсказуемыми последствиями, Б.Л.Двинов писал от имени ЦК РСДРП Заграничной делегации: «… ЦК постановил категорически высказаться против голодовки, прямо запретить ее», т.к. считал, в частности, что «никакого политического резонанса голодовка иметь не будет. Между тем, потерять нам Ф.И.Дана, С.О.Ежова и т.д. - цена для протеста слишком дорогая»7. Голодовку меньшевиков в Петербурге, Владимире и Орле удалось предотвратить. Бутырская голодовка состоялась, и именно благодаря ей большая группа заключенных меньшевиков получила возможность освободиться и выехать за рубеж.

Кроме того, определенные трудности представляла собой координация действий политзаключенных разных фракций (объединений по политической принадлежности) – эсеров, социал-демократов (меньшевиков), анархистов, левых эсеров, чьи требования и методы борьбы, а также представления о пределах уступок и степени непримиримости могли значительно различаться. И классический пример этого – упоминавшаяся уже голодовка на Соловках.

Поэтому многие, выйдя из тяжелых групповых голодовок, как Е.Л.Олицкая, принимали для себя решение, что «голодать, добиваясь чего-нибудь, можно одной, или когда знаешь других, как самого себя. Групповые голодовки обречены на неудачу»8. А.М.Гарасева также считала, что «… при массовой [голодовке] всегда найдутся такие, кто не выдержит и ее сорвет. Голодать надо лишь в одиночку, и в случае кормления надо быть готовым на самоубийство. Только так можно выиграть, а если не уверен или не можешь идти до конца — лучше не браться…»9.

По степени самоограничения голодовка могла быть с употреблением воды или сухой. Последняя является самым тяжелым для голодающего способом, ибо без воды человеческий организм перестает нормально функционировать гораздо быстрее: «…с водой ослабеваешь постепенно, здесь же каждая твоя клеточка протестует против умирания, она болит, она горит, во рту появляется отвратительное ощущение, воспален язык, и только голова остается ясной…»10.

Требования, выдвигавшиеся при объявлении голодовки, могли быть самыми различными: освобождение конкретного заключенного или целой группы, улучшение условий содержания в тюрьме и соблюдение политрежима (или применение его положений в отношении конкретной группы заключенных) и др.

Так, например, в декабре 1920 г. десять анархистов, сидевших в Бутырской тюрьме и имевших различные приговоры, вплоть до десятилетнего тюремного заключения, объявили голодовку с требованием освободить их всех. Социалисты считали эту голодовку нецелесообразной, и отношение к ней было весьма сдержанное. 12-й коридор, где собрались голодающие, пытались взять приступом вооруженные чекисты, приезжал для переговоров Самсонов, наконец, на 11-й день голодовки приехал сам Дзержинский и требования голодающих были удовлетворены11.

В июне 1922 г. после 3-месячного пребывания в тюрьме без суда и объявления приговора арестованные за протест против локаута на фабрике Сытина объявили голодовку с требованием освобождения или гласного суда, «чтобы перед лицом всех рабочих вскрыть преступную политику власти, чтобы показать всему рабочему классу, за что преследует рабочих мнимо-рабочая власть»12.

В феврале 1922 г. находившиеся в Барнаульском доме лишения свободы эсеры И.И.Дзело-Жилинский и Е.Д.Табанаков объявили голодовку с требованием освобождения из невыносимых условий содержания13.

Тогда же эсер Чернышев, сидевший в Ярославской тюрьме, голодал с требованием или освободить его или обеспечить его семью («больная жена, также в свое время отбывшая при царизме четыре года каторги, и трое больных детей»), оставшуюся на воле без средств к существованию после его ареста14. А продолжавшаяся 29 дней голодовка эсера Тарабукина за освобождение его жены Раисы Яковлевны в 1921 г. была на тот момент самой длительной социалистической голодовкой15.

В апреле 1922 г. левые эсеры в тюрьме ГПУ в Кисельном пер. объявили голодовку за освобождение всех левых эсеров из советских тюрем и разрешение выезда за границу тем, кто этого пожелает, и тем, кого советское правительство согласится выпустить. Свои требования они мотивировали тем, что левые эсеры пробыли в заключении от года до трех, их рассылают по провинциальным тюрьмам и концлагерям, содержат в невыносимых условиях без суда. Поскольку же ни один суд в Советской России не может считаться справедливым независимым судом, выдвигается требование не суда, а освобождения. Голодовка продолжалась 9 дней и закончилась обещанием выполнить требования, чего сделано не было16.

Голодовки за улучшение режима содержания только на первый взгляд кажутся продиктованными лишь стремлением сиюминутного улучшения условий жизни – этого можно было достичь, отказавшись от своих идеалов и пойдя на сотрудничество с властью. Задача политзаключенного – не просто выжить в тюрьме, но и сохранить силы для дальнейшей работы, для борьбы, для активной деятельности на воле, в ссылке. Поэтому борьба за улучшение условий содержания тоже носила политический характер. Да и сами чисто «экономические» требования часто переплетались с требованиями тех или иных элементов политрежима. Мотивация при этом была следующей: во-первых, в отличие от уголовных политические, как правило, не совершали никакого преступления (им в большинстве случаев такие обвинения и не предъявлялись, либо предъявлялось туманное обвинение в «антисоветской деятельности»), во-вторых, сама власть выдвинула идею «бережной изоляции» социалистов. Основываясь на этом, политзаключенные считали себя вправе требовать от властей нормальных условий существования в заключении/изоляции и рассматривания себя как отдельной категории заключенных.

Так, например, объявившие в июне 1921 г. голодовку политзаключенные Таганской тюрьмы (социал-демократы, социалисты-революционеры, левые соц.-рев. (интернационалисты), анархо-синдикалисты, анархисты и беспартийные социалисты), описав нечеловеческие условия их содержания под стражей, писали: «Мы требуем, поэтому, от правительства если не освобождения, то немедленного обеспечения нам нормальных условий питания, при которых тюремное заключение было бы, по крайней мере, тюремным заключением, а не сводилось по существу к нашему медленному убийству»17.

О наборе требований можно судить по голодовке левых эсеров в Бутырской тюрьме в декабре 1919 г., которые требовали следующего: «1. Улучшение питания. 2. Открытие камер от утренней до вечерней поверки, причем во время чтения лекций разрешается собираться желающим слушать лекцию в одной из камер до 11-ти час. вечера. 3. Отопление камер. 4. Ежедневная переписка, причем немедленная отправка корреспонденции и немедленная раздача полученной. 5. Личные свидания не меньше одного раза в неделю. 6. Прогулка два раза в день. 7. Удаление с коридора не социалистов. 8. Баня раз в неделю, снабжение бельем и мылом. 9. Организация рациональных работ. 10. Снабжение теплой одеждой. 11. Производство допросов без вызова «с вещами по городу». 12. Возможность организации школы и лекций для всех заключенных л. с.-р. и снабжение для этого необходимыми пособиями и принадлежностями. 13. Урегулирование взаимоотношении с тюремной администрацией»18. После того, как руководителей голодовки изолировали от основной массы голодающих, добавилось требование их возвращения, и к голодовке присоединились эсеры. После тяжелых переговоров с администрацией и чекистским руководством, при участии Красного креста, после угроз части голодающих покончить жизнь самоубийством на 7 сутки голодовки требования были удовлетворены, и голодовка снята.

Возвращения того политрежима, который был в Лефортовской тюрьме: открытые камеры, совместные прогулки, улучшенное питание, признание старостата – требовали угрожавшие начать голодовку эсеры, вывезенные из Лефортовской тюрьмы в Таганскую в октябре 1922 г.19

Бывали и голодовки заранее определенной длительности, как, например, первомайская голодовка левых эсеров в 1919 г. в Бутырках20; первомайская голодовка группы эсеров во главе с С.Морозовым в 1920 г. в Бутырках; трехдневная голодовка протеста «против системы жестокости и кулачной расправы, проводимой Сов. Правительством в тюрьмах над его политическими пленниками» в апреле 1923 г. в Бутырках (голодало «15 социалистов всех фракций» и 12 анархистов)21.

В отдельную группу могут быть выделены голодовки арестованных без предъявления обвинения политссыльных, как, например, в Оренбурге в 1923 г.22 и в Саратове в сентябре 1932 г.23

Голодовки могли быть успешны и вообще имели смысл только тогда, когда факт отказа заключенного от пищи мог повлиять на позицию тюремной администрации и вышестоящих властей – и потому, что смерть заключенного в результате голодовки все-таки была еще для властей ЧП, и потому что просочившиеся сквозь тюремные стены сведения о голодовках и о тех требованиях, которые выставляли голодающие, становились известны более или менее широким кругам общественности, в том числе попадали на Запад, где социалисты использовали их в качестве давления на свои правительства, в налаживании отношений с которыми советская власть была кровно заинтересована.

Сведения о голодовках использовались оставшимися на свободе партийными активистами и для агитации рабочих масс против советского режима. Так, например, в листовке Московской группы социал-демократов «Ко всем рабочим и служащим московского трамвая. Ко всем московским рабочим!» в феврале 1923 г. о голодовке арестованных членов парковых комитетов говорилось: «Они голодают за вас. Они умирают за вас. Можно ли дольше терпеть, можно ли еще молчать»24.

Попадавшие за пределы Советской России эти сведения достаточно регулярно публиковались эмигрантской социалистической прессой, оглашались на съездах и конгрессах международных социалистических и рабочих организаций. Так, Р.А.Абрамович, выступавший на съезде Германской независимой социал-демократической партии в Лейпциге 6 января 1922 г., рассказав о ряде голодовок, как один из мотивов их объявления отметил: «эти товарищи, может быть, также и потому прибегли к этому крайнему средству, что не могли более выносить безучастного отношения пролетариата к их страданиям, потому, что хотели привлечь внимание международного социализма к этому ужасному вопросу…»25

Сведения о голодовках также использовались социалистами-эмигрантами для побуждения западных социалистов к давлению на Советскую Россию26.

Огромную роль сыграла международная кампания солидарности и пропагандистская кампания во время процесса эсеров 1922 г. и последовавшего за ним тюремного противостояния осужденных 1-й группы (об их развезенной голодовке уже говорилось). Совершенно очевидно, что без этого элемента голодовки как форма протеста были обречены на неудачу. И это стало одним из факторов того, что к середине 30-х годов голодовка как форма борьбы за политрежим сходит на нет вместе с исчезновением самого политрежима, распылением тюремных социалистических коллективов, ужесточением условий тюремного и лагерного содержания, установлением железного занавеса и упрочением власти, которая уже чувствовала себя достаточно уверенной, чтобы не обращать внимания на отдельные факты тюремного сопротивления и готовой утопить их в крови.

Последние массовые голодовки были проведены троцкистами на Воркуте и Колыме в 1936 г. Голодовка троцкистов Воркуты началась 18 октября 1936 г. после того, как лагерное начальство не отреагировало на заявление, в котором содержались традиционные для таких документов требования27. Характерно, что после острых дебатов в большинстве оказались те, кто считал излишним включать явно невыполнимые требования политического характера (вроде смещения со всех постов И.В.Сталина, смены партийного руководства и т.п.). Спустя две-три недели после начала голодовки ее участников стали переводить в лагерные больницы, где после их отказа от медицинской помощи к ним стало применяться искусственное питание.

Главное особенностью этой голодовки, отличающей ее от голодовок политзаключенных 20-х – начала 30-х годов, было то, что лагерное начальство рассматривало голодовку прежде всего как отказ от работы, т.е. забастовку. Начальник спецчасти прямо заявлял: “Голодовка – это наихудшая контрреволюция. В советской тюрьме не может быть голодовки. Вы не выходите на работу, значит, бастуете. Вы не от государственной хлебной пайки отказываетесь, а государственную работу саботируете”28.

Как и следовало ожидать, голодающие не достигли своей цели, как, впрочем, и их товарищи на Колыме, начавшие голодовку в бухте Нагаево 12 июля, требуя «установления политрежима и объединения с товарищами». Избранный голодающими Комитет надеялся, что «о проведении голодовки будет знать весь Сов. Союз, а также скоро заговорит и международная пресса»29.

Насильно вывезенные на лагпункты троцкисты и там продолжали свою борьбу, причем члены комитета поддерживали связь между голодающими, не подозревая о том, что связь эта осуществлялась через осведомителей, а потому вся переписка немедленно становилась известной администрации. Весной 1937 г. в Магадане начался групповой процесс по "делу политического центра троцкистов на Колыме", а 11 октября 1937 г. все привлеченные к делу троцкисты были приговорены к ВМН и вскоре расстреляны.

Подводя итог, следует отметить, что голодовки были эффективным средством защиты своего личного достоинства и борьбы за политрежим до установления «железного занавеса» и физического уничтожения социалистов. Впоследствии эта форма борьбы использовалась диссидентами, и сегодня она используется в политических целях, но это уже предмет другого исследования.

Примечания

1 См.: Олицкая Е.Л. Мои воспоминания. Т. II. Франкфурт-на-Майне, 1971. С.119.

2 ЦА ФСБ РФ. Д. Р-40170. Л. 258.

3 Там же. Л. 254-254об.

4 Там же. Л. 258.

5 Подробно все перипетии этих трагических событий описаны К.Н.Морозовым в его монографии «Судебный процесс социалистов-революционеров и тюремное противостояние (1922-1926): этика и тактика противоборства» (М., 2005. С. 569-604).

6 Там же. С. 580.

7 Меньшевики в 1921-1922 гг. / Отв. Ред. З.Галили, А.Ненароков. М., 2002. С. 386.

8 Олицкая Е.Л. Мои воспоминания. Т. I. С. 259.

9 Гарасева А.М. Я жила в самой бесчеловечной стране… Воспоминания анархистки. М., 1997. С. 133.

10 Там же. С. 144.

11 См.: Бекреньев А. Штрихи тюремного быта // Че-Ка. Материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. Берлин, 1922. С. 113-116.

12 Обращении МК РСДРП «Ко всем московским рабочим» (ЦА ФСБ РФ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 7. Л. 244-244 об.)

13 Международный институт социальной истории. Архив ПСР. 882.

14 Открытое письмо ЦБ ПСР во ВЦИК (МИСИ. Архив ПСР. 848).

15 См.: Свирская М.Л. Из воспоминаний // Минувшее. М., 1992. С. 24.

16 См.: Кремль за решеткой. Берлин, 1922. С. 199-204.

17 Заявление заключенных в Президиум ВЦИК, копия в Президиум ВЧК (Hoover Institution Archive. B.Nikolaevsky Collection. Box 9. Folder 1-2).

18 Кремль за решеткой. С. 73.

19 Обращение заключенных эсеров в Наркомюст, копия в Президиум ВЦИК (Hoover Institution Archive. B.Nikolaevsky Collection. Box 9. Folder 1-2).

20 См.: Кремль за решеткой. С. 139-143.

21 Заявление заключенных в Президиум ВЦИК (Копия ГПУ и Комитет помощи политическим заключенным) (ГАРФ. Ф. 8409.Оп. 1. Д. 9. Л. 169).

22 См.: Там же. Д. 8. Л. 177-177об.

23 См.: ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Д. 809. Л. 206-206об.

24 Меньшевики в 1921-1922 гг. С. 405.

25 Меньшевики в 1922-1924 гг. / Отв. Ред. З.Галили, А.Ненароков. М., 2004. С. 364.

26 См., например: Меньшевики в 1921-1922 гг. С. 407.

27 Рогачев М.Б.“Мы вынуждены прибегнуть к борьбе”: голодовка политзаключенных в Воркуте в 1936 году // Покаяние. Т. 7. Сыктывкар, 2004. С. 95-106.

28 Цит. по: Рогачев М.Б. «Мы вынуждены прибегнуть к борьбе». С. 104.

29 См.: «Нам ненавистны сталинские чертоги» // «Хотелось бы всех поименно назвать». По материалам лагерных дел и следственных отчетов ГУЛАГа. М., 1993.